рождается на свет слепой, она теряет зрение, но ненадолго; надеюсь, ты знаешь, что делаешь“. – „Это верно, ничего ей не сделается, разве что сослепу влезет в осиное гнездо, – говорит старик, – а вот погляди-ка на это“. Тут он скатал меж пальцев шарик из муки, не больше фасоли, и бросил в воду, а рыбы ну толкать его носами. Не успела одна проглотить его, как взлетела и принялась играть поверх струй, словно ей это забавно, а рыбак нагнулся над водой и подогнал ее прутом к берегу. „Да это же трава буглосса, – говорит Цезарь, – если растереть ее, подсыпать к муке и бросить рыбам, любая, едва отведает, всплывет на поверхность и больше уж не сможет нырнуть; я читал об этом у Плиния“. – „Твоя правда“, – отзывается старик. Он ухватывает рыбу, что пляшет у самого берега, и швыряет обратно в реку, а среди стремнины подымается рука в бархатном рукаве, ловит летящую рыбу и уволакивает под воду. „Что за дьявол, – восклицает Цезарь, – чья это рука там в воде?“ – „Вот видишь, – говорит старик, а сам вытягивает удочку и начинает сматывать, – ты думаешь, что все принял в расчет, потому что одни вещи слышал от людей, а о других прочел в книгах, а между тем в сажени от тебя творятся дела, о которых ты понятия не имеешь“. С этими словами он подымается и идет прочь, а Цезарь глядит на воду, не зная, ждать оттуда еще чего-то или нет».
– И что сказал император? – спросил Фортунат.
– Ничего, – отвечал госпиталий, – потому что в этот миг к нему прибежали с вестью, что фаэнтинцы сделали вылазку среди бела дня и подожгли одну из осадных машин, и император вскочил и весь в мыле побежал туда, чтобы увидеть, что происходит.
– Думаю, он, когда вернулся, отставил и этого, – сказал келарь, – и напрасно.
– Никто не любит людей, делающих добро без спроса, – сказал госпиталий, – а Италия так полна дарованьями, что император может находить себе нового цирюльника каждый день, хотя бы он осаждал Трою.
VI
– А все-таки – чья там была рука? – спросил Фортунат.
– Этого никто не знает, – объяснил госпиталий.
– Может быть, – сказал келарь, – никто, кроме императора, и не увидел бы эту руку, ибо это зрелище было назначено ему одному. Бывает, что Бог проводит меж людьми такую грань, что одни мучатся там, где другие утешаются. Когда был истязаем святой Лаврентий, христиане видели его лицо сияющим, подобно Моисееву, и слышали благоухание нектара, язычники же видели густой дым и чуяли горящую кожу; были случаи, когда там, где одни видели вокруг себя высокие стены, а под ногами – раскаленные угли, другие стояли среди широкого поля, ничем не тревожимые; и мы знаем, что Бог, огонь предвечный, одним сияньем утешает праведных и поядает грешных. У святой Анастасии было три служанки-сестры, одна другой прекрасней, а как они были христианки и приказаний префекта не слушались, он велел запереть их в клети, где хранилась кухонная утварь. Когда же они просидели там несколько дней, префект, решив, что теперь их устрашил и усмирил, оказал честь дому Анастасии своим посещением, на деле же приведенный туда пылкой любовью к трем девицам. Но едва он вошел и стал на пороге, таким ему заволокло глаза помрачением, что принялся хватать котлы, корчаги, кашники и противни, думая, что обнимает и целует девушек, и не было такой сковороды, которая не потерпела бы от его пылкости. Вся посуда, бывшая в клети, залоснилась невиданной чистотой, а префект, насытившись обществом мисок, вышел из дому с гордой осанкой, весь почернелый от сажи, в одеждах изодранных и опаленных. Слуги, ждавшие его у дверей, видя его, щеголяющего такой славой, уверовали, что он превратился в беса, и, накинувшись разом, попотчевали его плетьми и пустились наутек, бросив его одного. Он направился к императору, чтобы пожаловаться на свои обиды, но по пути одни били его палками, другие закидывали грязью, думая, что это восстало древнее безумие и идет во дворец; сам же он, видя себя, облеченного в белую ризу, как подобает его сану, дивился и гневился, отчего все ему смеются и позорят. А Тотила, король готов, проходя мимо Модены, не заметил ее, хотя она была вся на виду, и потому не разорил ее стен и не истребил жителей. Таковы Божьи чудеса.
А бывает, что и бесы тешатся, мороча людям голову без дальней цели. В Витербо один молодой человек хорошего рода, чье имя я не стану называть, однажды, скача на коне к Римским воротам, налетел на старика, стоявшего у колодца, и столкнул его туда. Ночью он увидел, как старик открывает двери, входит к нему и говорит: «Может, ты и не нарочно убил меня, но мне от этого проку мало, ибо я сейчас лежу на столе, а моя семья воет вокруг. Если б ты позвал на помощь людей, меня можно было бы вытащить живым. Думаешь, ты, бессердечный, теперь спасешься? Милость Божья не для таких». Юноша умолял простить его, обещал заказать по нем пышное поминание, просил его лишь назвать свое имя; наконец старик ответил, что его зовут Никколо, но не было заметно, чтобы он смягчился. Пробудившись, юноша поспешил сделать все, что обещал, и с тех пор долго не видел старика и ничего не слышал о нем. По истечении года старик вновь явился ему и уже не выглядел таким рассерженным. Юноша спросил его, какова его участь, попал ли он в селения блаженных. «Если и попал, – отвечает тот, – то не по твоей заслуге, а потому, что жил праведно и боялся Бога; а вот что с тобой будет, еще неведомо». С этими словами он исчез. Долгое время юноша обходил тот колодец стороной, но однажды папа отрядил его с еще несколькими по спешной надобности, и он не мог придумать предлога, чтобы выехать другими воротами. Делать нечего, ему пришлось поехать той дорогой, и он тотчас увидел старика, опять стоявшего у колодца. Старик бросился к нему, вцепился в седло и начал кричать: «Вот ты где! Два года назад ты сшиб меня в колодец и проехал мимо как ни в чем не бывало. Порази Господь твое жестокосердие!» – «Тебе всего мало! – воскликнул юноша. – Разве я не заказал по тебе вечное поминание, не делал даров в разные церкви? Вот сейчас, я думаю, у святого Сикста поминают покойного Никколо. Чего тебе надо, чтобы ты угомонился?» Старик еще больше распалился и завопил, что он не умер, спасибо добрым людям, которые подоспели и вытащили его из
